О жизни в осажденном Севастополе от первого лица

30 октября 1941 года началась оборона Севастополя, которая продолжалась 250 дней.

— Мы жили в небольшом поселке в Инкермане, до войны он назывался «Крестьянская слободка». В нем было всего три улицы — Нижняя, Средняя и Верхняя. Мы жили в частном доме на улице Нижняя. Мама, отец, старшая сестра, ей было семь лет и я. Мне тогда исполнилось четыре года. Сейчас наш поселок называется Октябрьский и в нем шесть улиц. Я живу в этом поселке на улице Парижской Коммуны (раньше — улица Средняя), — рассказала А.Садкова.

Убрали игрушки в кладовку

По ее словам, ночь 22 июня 1941 года навсегда словно впечаталась в память. Севастопольцев разбудили тревожные звуки сирены. До войны ее тоже включали, но изредка и ненадолго, когда проходили учения. Но сейчас она звучала как-то иначе: гудела громко и как будто взахлеб. Гудели паровозы, гудел Севморзавод и от этой какофонии становилось не по себе. На улице было светло как днем от прожекторов, освещающих небо. Потом начали стрелять орудия, пролетали самолеты и раздалось несколько сильных взрывов.

— Отец включил радио. Репродукторы в Севастополе появились позже. Диктор сообщал, что Германия напала на Советский Союз и идут кровопролитные бои. Утром он ушел на работу — он работал на железнодорожной станции в ремонтной бригаде. Мама как-то резко изменилась за один день: она часто обнимала нас, говорила, что все будет хорошо. А еще она сказала, что теперь детство у нас закончилось и мы стали взрослыми. Все игрушки мы сложили в ящики и отнесли в кладовку, — вспоминает жительница осажденного Севастополя.

Первым делом семья решила сделать продуктовые запасы. Мать с дочерьми пошли в магазин. Народу в магазине было очень много. Купили рис, гречку и перловку, сахар. Для продуктов сшили мешочки, подписали их химическим карандашом. Насушили сухарей и сварили картошку в мундирах. Отваренную картошку нарезали на дольки и прожарили в духовке. Эти запасы позже спасли семью от голодной смерти. Купили необходимые лекарства и упаковали аптечку.

Вечером отец, вернувшись с работы, рассказал, что ему дали бронь, а их ремонтную бригаду железнодорожников перевели на круглосуточную работу.

Фашистские самолеты бомбили Севастополь, сбрасывали бомбы на станцию и пути. Ремонтные бригады работали в четыре смены.

Первый штурм

29 октября в Севастополе было объявлено осадное положение, а 30 октября начался первый штурм города.

— Артиллерия стреляла постоянно, самолеты сбрасывали бомбы. Взрослые помогали военным — работали в госпиталях, разбирали завалы, сдавали кровь для раненых, убирали с улиц убитых. Первый штурм продолжался до 21 ноября, но прорвать оборону фашисты не смогли. Все это время мы продолжали жить в доме. Сначала мы с сестрой при взрывах убегали в подвал, но мама сказала нам: не спускайтесь, как я вас потом откапывать буду? И советовала встать в угол дома — по ее мнению, самое надежное место, — рассказывает А.Садкова.

Когда в поселке снарядами разрушило несколько домов, семья ушла жить в пещеру в Первомайской балке. Сделали это вовремя: через три дня снаряд прилетел и в их дом. Пещера оказалась большой, в ней разместилось пять семей — 10 взрослых и 14 детей. Мужчины сколотили нары и как-то все устроились. Вскоре у отца работы стало мало — оставили одну бригаду, а остальных распустили по домам.

— К нам в пещеру пришел командир воинской части, которая была замаскирована ниже нашей пещеры. В небольшой палатке был маленький госпиталь: врач, медсестра, санитарочка. Там же находились командир, его заместитель и несколько солдат, полевая кухня и три лошади. Отец по темноте ходил в дом, чтобы взять вещи и продукты, а в этот день он пришел и сообщил, что дома больше нет. Мы с сестрой заплакали, а мама сказала, что главное — пережить войну, а где жить найдется, — записано в тетрадке.

По рассказам А.Садковой, в Первомайской балке до войны и в послевоенные годы было два колодца с хорошей, чистой водой. Набрать воды ходили вечером по два человека. Питались так: сухари, сухая картошка. В обед ходили в воинскую часть, там пещерных жителей кормили горячей едой. В воинскую часть вечером приезжали машины, привозили солдат, продукты и оружие, а увозили тяжело раненых в госпиталь. Легкораненым помогали на месте.

Фашисты готовились ко второму штурму Севастополя. Когда прилетали самолеты, небо становилось черным — так их было много. Когда улетали самолеты, начинала работать артиллерия. Шум и гул стоял такой, что севастопольцам приходилось закрывать уши. И вот однажды бомба разорвалась недалеко от воинской части, никто из военных не пострадал, но убило всех лошадей.

Второй штурм

17 декабря фашисты пошли на второй штурм Севастополя. Он продолжался по 30 декабря. Зима 1941-1942 года была снежная и холодная. Прорвать оборону фашистам не удалось. Самолеты стали реже прилетать и бомбить, получилась небольшая передышка до апреля, но потом все возобновилось.

— В мае вода, которую мы заготовили, закончилась. А к колодцам ходить было опасно. И тогда тетя Нюра взяла ведро и как только самолеты улетели, побежала к колодцу . Минут через пять наша мама тоже взяла ведро и побежала за ней. Из пещеры мы видели, как тетя Нюра набрала воду. И тут в небе появился немецкий самолет. Он летел очень низко. Летчик, увидев движущиеся фигуры, сбросил бомбу. Мы видели, как мама бросила ведро и побежала в разрушенное здание, чтобы укрыться от осколков.

А тете Нюре спрятаться не удалось. Позже в городском госпитале врачи насчитали 17 осколочных ранений, она на всю жизнь осталась инвалидом.

— Мама зашла в пещеру вся в крови. Рану ей женщины обработали, у всех ведь были аптечки, а вот постирать одежду и помыться не получилось. Мама в госпиталь не поехала и так и прожила с фашистским осколком всю жизнь. В конце мая к нам в пещеру пришел командир части и два солдата. Они принесли емкости с водой и продукты. Командир сказал, что им пришел приказ отойти на третий рубеж — на Сапун-гору. И они ушли.

Жизнь в оккупации

Третий штурм закончился 4 июля — спустя 28 дней. Фашисты зашли в Севастополь.

— К нам в пещеру немцы пришли ближе к вечеру. Офицер, два солдата и полицай — переводчик. Офицер спросил: «Есть коммунисты, комсомольцы и евреи?» Дядя Ваня ответил, что нет. Но у нас была еврейка тетя Вера. И она вышла — больше мы ее не видели, — много лет спустя напишет А.Садкова.

Через некоторое время фашисты стали подозревать жителей пещеры в связях с партизанами. Провели обыск и сказали, чтобы люди жили в своих домах. Вот только от дома остались всего две стены и два угла. Взрослые расчистили завалы, вместо кроватей постелили сено, принесли откуда-то доски и накрыли ими разрушенную крышу. Сложили печь. И началась другая жизнь — с комендантским часом и постоянными проверками. Глава семьи устроился на работу грузчиком на станцию.

На истрепанном свидетельстве о рождении А.Садковой стоит печать немецкой полиции. Это напоминание о «переписи» севастопольцев во время фашисткой оккупации.

— Отцу выдавали продуктовые наборы. Помню, он принес консервы в баночках — одна рыбная, вторая — мясная. В баночке с мясом лежали тонко нарезанные куски розового цвета. Мама каждому на кусок хлеба положила по ломтику, оно было очень вкусное, — это, пожалуй, единственное приятное воспоминание из того периода.

Отправка в Германию

— В августе 1942 года немцы объявили о прохождении регистрации жителей Севастополя. Всем принесли повестки явиться в отдел полиции. Нам поставили штампы на документах. А уже где-то в ноябре нас загрузили в вагоны и сказали, что повезут в Польшу и Германию. На каждой станции к нам подходили местные жители, приносили, что могли. В основном, горячий чай. Доехали мы до Винницкой области, недалеко было село Иванкувцы — родина нашего отца, — рассказала А.Садкова.

Когда вагоны стояли в Винницкой области, каким-то чудом брат отца добился разрешения забрать семью.

— Маму с трудом сняли с вагона, так она обессилела. И нас повезли к бабушке с дедушкой. Бабушка была повитухой, принимала роды и от нее мы узнали, что мама беременна. В январе родилась сестра Миланка, — вспоминает А.Садкова.

В Севастополь семья уже с тремя детьми вернулась в 1946 году. Послевоенные годы были тяжелыми: разруха, голод.

«Как мы выжили, знает один бог. Сейчас уже нет мамы и сестер. У меня две дочери, три внука, четыре правнука. И, хотя моя жизнь сложилась не очень легко, я считаю себя очень счастливым человеком», — улыбается А.Садкова.